Написать в Минкульт.инфо

Коллективный систематизированный обзор СМИ в помощь Министерству культуры РФ

Выберите регион


Береженная Богом

Добавлено 05 апреля 2008

Северо-Кавказская филармония

На кинофестивале с Галиной Богушевской и Эвой Киви. Светлогорск, 2007 г.
К. Райкин, М. Пиотровский, А. Табаков, Д. Евстигнеев, М. Ефремов и т. д. — дети известных людей, дети людей, облеченных властью и популярностью. Для окружающих они всю жизнь сверхдоказывают свою профессиональную состоятельность, выбрав путь «по стопам» родителей, борются с тенями своих отцов, дабы не прожить свою жизнь в тени…

Государственная филармония на Кавказских Минеральных Водах известна далеко за пределами Кисловодска. Ее залы наполняют слушатели со всей страны и из-за рубежа, а гастрольные маршруты пролегают по самым лучшим концертным площадкам. На ее подмостках выступают самые прославленные музыканты России и Европы. Основателем филармонии был знаменитый пианист, композитор и педагог Василий Ильич Сафонов. Более сорока лет проработал здесь заслуженный деятель искусств России, кавалер ордена «Знак Почета» Владимир Стефанович Бережной, половину из которых он ее возглавлял. За это время высокие творческие достижения филармонии были отмечены специальным дипломом и золотой медалью Д. Лихачева, филармония стала лауреатом конкурса «Окно в Россию», организованного газетой «Культура». Благодаря Владимиру Бережному Кисловодск стал центром множества всероссийских и международных фестивалей и конкурсов, своеобразной музыкальной столицей Юга России.

Последние три года филармонией руководит его дочь, заслуженная артистка России Светлана Бережная.

— Светлана Владимировна, как вы оцениваете филармонию в культурной иерархии нашего региона, страны?

— Может быть, это нескромно, но, с точки зрения руководителя, я считаю, что сегодня это самая перспективная филармония в стране. Она, как и в доперестроечные времена, по-прежнему является самой крупной не только в России, но и в странах СНГ и даже в Европе. Кроме нас федеральными являются Московская и Петербургская филармонии, остальные — областные или краевые. Такого концерна из десяти концертных залов, как у нас, нет нигде.

— Масштабы филармонии определяются не столько количеством концертных залов, сколько творческим потенциалом…


— У нас есть ансамбль народных инструментов «Золотая карусель», оркестр «Амадеус», духовой оркестр «Геликон», духовой квинтет «Гармония», квартеты, трио, около 40 солистов… Но самое главное — это академический симфонический оркестр. Четверной состав позволяет исполнять самые масштабные произведения, например Малера, Брукнера, Вагнера, Рахманинова и прочее. Подобную роскошь может позволить себе далеко не каждый оркестр. В прошлом году мы сумели подготовить «Кармина Бурана» Карла Орфа — это двести с лишним человек на сцене. На сегодняшний день оркестр отвечает самым высоким требованиям, и любой известный дирижер может приехать к нам, и ему не придется идти на компромиссы, сокращать, купировать музыку.

— Как же вам удалось создать полноценный коллектив?


— Говоря сленговым языком, я «разула» несколько оркестров, предложив музыкантам лучшие условия. К нам приехали люди из Ташкента, Барнаула, Новосибирска, Москвы, Саратова, Томска. Я всех сначала очень внимательно слушаю. Причем лауреатские звания не всегда показатель, главное — непосредственное исполнение. Методом очень серьезного анализа, очень строгого отбора был создан оркестр, которым мы все гордимся. За полтора года в коллектив пришли более двадцати пяти музыкантов хай-класса. И практически все молодые, до 35 лет.

— А чем заманили, если не секрет?


— Высоким творческим уровнем и предоставлением служебного жилья.

— Это серьезный аргумент. Только деньги откуда берете?


— Финансы свои. В свое время я задала вопрос в Федеральном агентстве по культуре и кинематографии, можно ли снимать жилье для музыкантов? Мне ответили: «Можно, только зарабатывайте сами, мы вам на это денег не дадим». Меня некоторые винят, что билеты стали дороже. А я их спрашиваю: «Вам как больше нравится: оркестр похуже, а билеты подешевле, или интересный репертуар, отличный оркестр, больше звезд и крупных дирижеров, но чуть дороже билеты?» Вначале кисловодчане возмущались, а сейчас поняли, что 400 рублей за абонемент на полгода — это, в общем-то, недорого. В среднем получается, что абонементный концерт стоит 11 рублей 28 копеек. Это же смешно! Правда, честно скажу, и эту систему я собираюсь менять. Она свое отжила. Потому что, когда приезжает Юрий Темирканов, ставки должны быть другими, ведь мы должны заплатить артисту достойный гонорар.

В этом году мы пригласили Ларису Гергиеву с академией молодых певцов Мариинского театра, Графа Муржу, Александра Тростянского, Андрея Диева, Бориса Андрианова, Михаила Лидского, Евгения Михайлова, Якова Кацнельсона, Владимира Мищука. Это элита музыкального мира, его звезды. Пока мы не можем заплатить им соответствующих их уровню гонораров. Скажу прямо: они сюда приезжают, потому что мы друзья.

— Как вы стали музыкантом? Это был ваш выбор или желание родителей, которые связаны с искусством, музыкой?


— Выбор мой. В детстве я все время что-то напевала. Эта привычка осталась до сих пор, мне часто муж говорит, что я ему дома заменяю радио. Когда мне было три года, внимательно слушала, как старшая сестра Лена разучивала «Тамбурин» Рамо. Слушала, запоминала, пробовала повторить сама. Это был мой первый музыкальный опыт. Потом родители увидели, что я сама пытаюсь сочинять, и отвели в музыкальную школу.

— Ваша мама — музыковед, отец — кларнетист, затем директор филармонии. В доме явно была творческая атмосфера…


— Мы росли в очень большой дружной семье, где в праздник собиралось до 35–40 человек. Мне нравилось организовывать домашние концерты. Дети выстраивались в хор, пели, устраивали домашний театр, карнавалы. Одно время, когда начались кляузы в адрес моего отца, в одной из них писали, что Бережной эксплуатирует артистов на дому. А на самом деле это была наша семья.

Училась музыке я легко, с удовольствием. В шестом классе музыкальной школы педагоги пришли к выводу, что надо более серьезно заняться моим образованием. И меня зимой отправили в Ленинград на прослушивание.

— Сколько вам тогда было лет?


— Одиннадцать с половиной. Мама преподавала в музыкальной школе, папа играл в оркестре, они были заняты, поехать со мной не могли, посадили в поезд и отправили на первое прослушивание одну. Меня показали специалистам, прослушали, я понравилась. Вернулась домой, а через полгода поступила в специальную музыкальную школу при Ленинградской консерватории на теоретическо-композиторский факультет.

— Маленькая домашняя девочка в чужом городе. Тяжело было?


— Да, это были очень тяжелые два года. Сейчас я пишу книгу, называется она «Сказки о песочных часах, или Я продолжаю играть». Там есть глава об интернате. Это, конечно, не детский дом, но очень близко к тому. Многое там было совершенно убийственно для детской психики. Насильственная манера общения, насильственная манера преподавания. Я не смогла этого принять и после восьмого класса решила продолжить образование в Москве, тем более что мне хотелось учиться именно как пианистке, ведь я обожала рояль.

Я уехала в столицу, поступила в музучилище им. Гнесиных. Это было единственное учебное заведение в России, где существовали эстрадный факультет, факультет музыкальной комедии, и мы, классические пианисты, могли посещать уроки мастерства актера, сценической речи, движения и так далее.

— В Москве вам понравилось больше, чем в Ленинграде?


— В Гнесинке мне повезло с педагогом. Римма Александровна Диева, декан фортепианного факультета, — очень сильная и неординарная личность. Она обожала всех своих учеников, даже тех, кто учился на тройки. У меня также был замечательный педагог по концертмейстерскому классу — Ирина Абрамовна Трахман, которая работала со всеми певцами Большого театра. Мы с ней «прошли» все известные оперы и романсы. Благодаря ей я так люблю работать с вокалистами. В общем, для меня Москва — это годы огромного удовлетворения в учебе. И одновременно очень сложное время морального состояния. Ну что я в 14 лет, кто? Хотелось ведь и работу себе найти, чтобы лишнюю копейку заработать. Родителям было сложно и меня учить и сестре — студентке Ставропольского медицинского института — снимать квартиру. А жизнь в Москве всегда была дорогой. После окончания учебы можно было остаться в столице, но я решила вернуться в Кисловодск.

Домашние творческие встречи с Александром Розенбаумом. Кисловодск, 2006 г.
— Вы, наверное, удивили многих. Кисловодск — хоть и популярный курорт, но все равно — провинция. Почему вы отказались от столицы?

— В Москве на тот момент было безумно сложно с работой, таких, как я, провинциалок были сотни, тысячи. Максимум, на что я могла рассчитывать, — устроиться по большому блату преподавателем в музыкальную школу. А в это время в филармонии в оркестре появилось место пианистки. Отец настоятельно звал домой.

— В общем, решили вернуться…


— Да. К тому времени я была уже неплохой пианисткой, много играла с оркестром — и Первый концерт Рахманинова, и несколько концертов Моцарта, Гайдна. Крупные музыкальные формы — это вообще мое. Несмотря на то, что папа был директором филармонии, он настоял на моем прослушивании. Да каком! Сейчас так пианистов в оркестр не отбирают. Я играла полифонию, крупную сонатную форму, две разнохарактерные пьесы, этюд Шопена, рапсодию Листа.

— К вам были повышенные требования?


— Можно сказать и так. Лет шесть, пока я работала в оркестре, в филармонии была такая русская народная забава: только ленивый не пнет дочку директора. Папа — человек очень объективный и мудрый. Сегодня я особенно понимаю, что он был прав, когда настоял на оркестре, хотя было место в филармоническом отделе. Поступи он в те времена иначе, его бы обвинили в чем угодно. Много лет при каждом выходе на сцену я должна была доказывать, что имею на это право. Утверждают, что на детях известных людей природа отдыхает. Я все время смотрю на своих детей и думаю, работает это утверждение или нет? Понимаю, что у них судьба чем-то схожа с моей. Как мой отец, несмотря на собственные заслуги, почти всю жизнь был, прежде всего, зятем Ипекчияна, так и я, несмотря ни на какие звания и награды, долгое время была, прежде всего, дочь Бережного.

— Но ваше образование на училище не закончилось?


— Дальше был Институт имени Гнесиных. К тому времени у меня уже был сын, так как я рано вышла замуж, на четвертом курсе училища, за музыканта. Жить было очень сложно. Учиться могла только на заочном отделении. Учеба несколько разочаровала меня. Моя преподавательница была из пианистов-миниатюристов, а я люблю крупные формы. Общаться нам с ней было сложно. Хорошо, что в этот момент в Кисловодске появился орган. Это было 7 ноября 1990 года, я сидела на открытии рядом с папой и слушала, как играет Гарри Гродберг. Какой инструмент! Фантастика! Разве могло мне тогда в голову прийти, что он станет частью моей жизни?

— То есть как? А говорили, что Владимир Стефанович орган привез специально для вас?


— Вовсе нет. Люди так много говорили об этом, что я уже почти им поверила, хотя факты — упрямая вещь. В день открытия органного зала папа говорил: «Представляешь, какой инструмент, вот на нем бы играть!» А я ему: «Пап, ты что? Посмотри, какая махина, о чем ты говоришь?» Спустя месяца четыре к нам приехал Сергей Леонидович Дижур, профессор Московской консерватории, совершенно чудный человек, музыкант тончайшей души и чувственной сферы. Ему нужен был ассистент для переворотов страниц и изменений регистровки — тембровой окраски. Доверили мне. Я помню, что ужасно волновалась. Мы играли концерты три дня, а в конце Сергей Леонидович предложил мне самой сесть за орган. Я попробовала, оказалось, не так все страшно. Но потребовалось много времени, труда, внутренней работы, прежде чем я всерьез на нем заиграла.

— Каждый пианист может стать органистом?


— Чтобы сесть за орган, надо быть просто талантливым музыкантом. Мое мнение — необходима хорошая пианистическая база. Все зависит от масштабов личности, от конкретного человека. Сергей Леонидович сумел меня убедить, что орган — мой инструмент, что я его чувствую. Приезжали другие музыканты, я присматривалась к их игре, изучала. Знаете, когда стоишь рядом и ассистируешь, понимаешь, как люди мыслят, чувствуют, слышат. Это такая учеба!

— Вы сказали, что на органе вы занимались в основном во время приезда известных музыкантов. А что, в обычное время у вас не было к нему доступа?


— Был, мне просто не хватало времени: оркестр, лекторий, концерты, репетиции. А главное — маленький ребенок. Когда же приезжали органисты, я им ассистировала. Просила у них ноты и ночами их переписывала, потому что тогда с ксероксами была ой-ой-ой какая проблема. У меня масса рукописных нот. Во время моей первой поездки в Германию их увидел немец-ассистент и чуть не упал в обморок: «Что это? Я вам сейчас подарю нормальные ноты».

— Значит, орган привезли не для вас, и играли на нем первое время только гастролеры?


— Да, своего органиста в филармонии не было. Чтобы освоить инструмент, мне пришлось во второй раз пойти учиться. Это три года в Казанской консерватории, потом два года аспирантуры и мастер-класс голландского органиста Ада Ван Слевена, после которого один из двадцати человек получил возможность стажировки в Голландской консерватории. Стажировка бесплатная, но необходимо было платить за дорогу, жилье, питание. Я выиграла ее потому, что у меня к тому времени был большой концертный опыт. Да еще главный дирижер нашего оркестра Сергей Юрьевич Власов ввел систему самоотчетов: все оркестранты должны были показать сольное выступление минут на сорок. Все 80 человек! А кто у нас концертмейстер? Я работала в оркестре пианисткой и обязана была с каждым скрипачом, с каждым духовиком отработать. Репертуар обширнейший. Но такой опыт не в каждой консерватории получишь.

— А другим сотрудникам филармонии запрещали играть на органе? Они имели к нему доступ?


— Как-то один из наших пианистов в кулуарной беседе сказал: «Я бы тоже пришел поиграть на органе, но там же Бережная…» Простите, я разве с метлой возле инструмента стою? Или заперла его, а ключ себе оставила? Пожалуйста, пробуйте! Самое интересное, что никто не пришел. Никто не хотел ломать себя. А я в свои 22 года себя ломала, хотя очень любила рояль и до сих пор по нему скучаю.

— Светлана Владимировна, с какого момента вы считаете себя органистом достаточно хорошего уровня?


— Вспоминаю свои первые гастроли в Санкт-Петербурге, когда я сыграла концерт в капелле им. Глинки и стала дипломантом международного фестиваля «Рождественские встречи в Северной Пальмире». Это было в декабре 1992 года. А через полгода мою программу включили в Рождественские концерты Большого зала филармонии им. Шостаковича. Признаться, мне было страшно. Когда я вышла к залу, у меня было ощущение, что не могу дышать. С ужасом подумала: «Что я делаю? Куда лезу? Здесь сам Чайковский дирижировал!» Вышла, поклонилась, села за орган и заиграла. Чувствую, что у меня дрожат ноги. В какой-то момент бросила взгляд на хоры и увидела своего соученика по Москве Георгия Чичинадзе — сейчас это очень известный дирижер, возглавляет оперный театр в Тбилиси. Увидела, какими восторженными глазами он смотрит на меня, и поняла, что все хорошо. В тот момент у меня появилась мысль: «Да, я занимаюсь своим делом!»

Очень переживала, когда готовилась к Открытому всероссийскому конкурсу органистов в 1996 году, где получила Гран-при. На полгода отменила все свои концерты. В конкурсе нужно пройти три тура, а каждый тур — это порядка 40 минут не самой простой музыки. За всем этим столько нервов, столько усилий, столько работы!

— Что вы считаете для себя большей удачей: рождение в семье Бережных с их связями и возможностями, проживание на курорте, который дарит знакомства с известными людьми, собственный талант? Что стало определяющим?


— Все вместе. Самое главное, что Бог дал мне талант, а все остальное — это везение. Мне везло на людей, которые встречались на пути.

— Расскажите о своей семье. Ваш муж музыкант?


— После первого замужества я сделала вывод, что два музыканта в одной семье сродни двум медведям в одной берлоге. Хотя мои родители — музыканты, но они нашли друг друга, когда им было 14 и 17 лет, вместе формировались и всю жизнь счастливы. У меня несколько иначе. Второй мой брак был с банкиром, и я не смогла мириться с главенствующей ролью денег в жизни. Трудно найти человека по себе. Мелкую личность я терпеть не буду, не смогу, а крупной не позволю себя подавить. Мой муж — профессиональный управленец.

— Сфера интересов у супругов должна быть разная?


— Не обязательно. Но, как минимум, я должна быть интересной человеку, а он мне. Очень часто получалось так, что, когда тебя завоевывают, кладут на ладошку и приговаривают: «Ой, ты уникальная! Ты уникальная. Ты уникальная? Это мы тебя сделали уникальной!» Глядишь, а ты уже в кулаке. Но дело в том, что Бережные в неволе не размножаются.

— Светлана Владимировна, как вы считаете, что больше всего привлекает в вас мужчин? Вдруг в основном то, что вы руководитель, публичная личность, яркий талант?


— Мужчине это только сначала интересно, а потом начинает раздражать, потому что дома ему хочется видеть жену, а не светскую львицу или, того хуже, руководителя. Мой нынешний супруг с иронией говорит: «Многогранная ты наша!» Но, по крайней мере, его это привлекает. Точно знаю, что во мне много положительной энергетики, очень большой резерв нежности, любви и внимания. Я верный и искренний по натуре человек, готова для любимых людей сделать все, обогреть, одарить. Я человек отдающий, но удивительно, как мало людей, способных доброту принимать.

В жюри конкурса органистов Москвы 2007 года (слева направо): главный органист католического собора Москвы Е. Мельникова, главный органист Кельнского собора профессор В. Бениг, С. Бережная
— Вы придерживаетесь диет, посещаете спортзалы?

— На эту тему пройдено тысячи километров разнообразных идей. Я считаю, что нельзя женщину рассматривать, как мясо на рынке: это — ростбиф, а то — суповой набор. Бог сделал меня такой, какой посчитал нужным. Я даже в своей книге написала, что все больше занимаю площади в жизни: меня хотят видеть дети, родители, мужья, вот и приходится расширяться. Впрочем, таким образом я оправдываюсь.

— Неужели вы комплексуете, что не созданы для подиума?


— Главное, что я создана для сцены. Сказать, что не комплексую по поводу своей фигуры, значит, слукавить. Периодически переживаю, конечно. В основном, когда прихожу в какой-нибудь бутик — «Версаче», «Армани» и так далее. Смотрю на витрины и думаю: «Господи, ну на кого это шьют?» Вначале становится обидно. А потом захожу в «Гарри Уэббер» или «Ольсен» и успокаиваюсь: там вещи на меня… А вообще, самые большие женщины живут в Эмиратах и Америке, я убедилась в этом собственными глазами. При этом совсем не похоже, что они переживают на этот счет.

— Каким должен быть мужчина?


— Мне угодить очень сложно. У меня непростой характер. В мужчине я хочу видеть терпимость ко всему, что я делаю. Он должен быть джентльменом, быть артистичным, любящим, верным, умным, добрым, искренним. Я очень ранимый и обидчивый человек. Говорят, что моя игра отличается от других музыкантов большей чувственностью.

— Муж работает в филармонии?


— Да, и за это меня корят очень многие. Я сначала переживала по поводу разговоров, но потом оглянулась на большинство популярных творческих коллективов и поняла, что семейственность — не повод для переживаний. Это было бы странно, если я пошла бы в сапожники или торговлю, а моя сестра не в медицину, а, скажем, в авиацию.

— Но вас все время связывают с именем отца.


— Знаете, за что я люблю гастроли? Это совершенно другая сторона моей жизни, где меня воспринимают как человека, как музыканта, как женщину, а не как чью-то дочь. Ступени на сцену — это тот рубеж, за которым остаются мамы, папы, дети, мужья. Публику не обманешь, это лупа, сквозь нее виден каждый неуверенный шаг.

— Думается, и на конкурсах все-таки оценивается мастерство, а не принадлежность к фамилии.


— В третьем туре любого конкурса обязательна концертная программа на 40 минут, за которые ты должен показать все свое мастерство. Я выигрывала именно потому, что у меня необычная программа и свой взгляд на возможности органа. Сейчас часто исполняю произведения, написанные для фортепиано или оркестра, разумеется, в моей транскрипции для органа. Я записала семь компакт-дисков, два из которых — чистые мои транскрипции: «Детский альбом» Чайковского, «Картинки с выставки» Мусоргского — это альбом «Тайны русской души» и альбом «Ворота в радугу» — Шостакович, Прокофьев, Шнитке, Щедрин, Янченко.

— Вы в Кисловодске человек известный, всегда на виду, возможно, являетесь предметом зависти, повышенного внимания. Как вы к этому относитесь?


— Мой ритм жизни настолько сложен и динамичен, что я не ощущаю провинциальности нашего города. В своей семье мы живем достаточно тесным и близким кругом. Как-то так случилось, что здесь у меня нет друзей и подруг, они все далеко. Наверное, пристальное, не всегда доброжелательное внимание к нашей фамилии, к нашей семье научило держать дистанцию. Прежде мне бывало очень больно, когда люди на белое говорят черное, а все достижения рассматривают только через призму зависти. Сейчас я ко многому отношусь философски, но чтобы осознать и принять это, понадобилось 5–6 лет занятий с хорошим психологом, который в том числе помог мне выработать соответствующее отношение ко всем нападкам. Моим недостатком является искренность, за что я часто получаю шишки.

— Руководить творческим коллективом, где все таланты, все гении, очень сложно. Как вам это удается?

— К каждому человеку я отношусь очень индивидуально, очень серьезно. Мне думается, музыканты мне верят. Они чувствуют, что мы одной крови. В свои концерты очень часто беру молодых исполнителей. Когда мы выходим на сцену, нет директора и подчиненного, нет заслуженных и рядовых артистов, мы говорим на одном языке. Мне очень нравится, что сейчас в коллективе творческая атмосфера.

— Прежде чем последовало назначение художественным руководителем, сколько лет вы проработали в филармонии?


— Пятнадцать. А в марте 2007 года я отметила 20-летие своей работы здесь. Мое назначение на должность худрука сопровождалось большими сомнениями. Но я шла к этому много лет. Да и люди, несмотря на все пересуды, готовы были к такому шагу, видели во мне руководителя. Например, когда камерный оркестр «Амадеус» пригласили в Санкт-Петербург на гастроли, я взяла подготовку на себя, так как неплохо знаю и филармонический зал и питерскую публику. Затем в 2000 году, когда Тырныауз накрыл сель, мне поручил министр культуры РФ М. Швыдкой организовать концерты в помощь пострадавшим. За сутки с московским театром шоу-представлений «Темп» мы сделали большую программу. Ответственность была огромной. Несколько автобусов, более полусотни человек, плохие дороги, посты. Мне пришлось призвать всю твердость характера, ведь за мной были люди, дети. Отработали концерт в Чегете, а потом приехали в Тырныауз. Весь поселок до второго этажа — в воде, жители передвигались на лодках, грелись у костров, многие потеряли кров, близких. Приехали на стадион, времени в обрез, а подиума-сцены нет. Нашла и людей и материалы. Потом, к нашему ужасу, хлынул дождь. Как выступать? Артистов может поразить током. А на стадионе ждут три тысячи человек. И тогда я обратилась ко всем участникам шоу и сказала, что никто не обязан работать под дождем, рискуя здоровьем и собственной жизнью. Задание я все равно выполню, хоть буду перед зрителями танцевать сама. И спросила: «Кто пойдет со мной?» К чести всех участников, ни один не отказался. Потом лично Швыдкой позвонил и выразил мне благодарность.

— Как вам удается совмещать две такие ответственные должности — директора и худрука?


— Сразу оговорюсь, что в качестве худрука я не получаю отдельной зарплаты. Воспринимаю это как общественную нагрузку, но занимаюсь работой очень серьезно. Собрала хорошую команду. Раньше, уезжая на гастроли, с ужасом думала, что без меня все развалится, и все время держала руку на пульсе. Сейчас я чуть ее разжала. Надо любить работать с людьми, быть к ним внимательной. Даже если сегодня тебе вслед говорят гадости, завтра сами придут извиняться, это я знаю точно.

— Сколько человек работают в филармонии?


— На сегодняшний день у нас по штатному расписанию работают 437 человек. Со временем придется его расширить, потому что мы собираемся строить два больших концертных зала — в Кисловодске и Пятигорске.

— Скажите, вы разделяете взгляды прежнего руководителя филармонии, который считал, что здесь место только высокому классическому искусству, и не предо-ставлял ее площадки для эстрадно-цирковых жанров?


— Разделяю. Мало того, я еще более жесткий в этом отношении человек. Представители санаториев, администрации Кавминвод и городов-курортов требуют от нас развлекательных программ. Но я считаю, что профессиональное искусство должно остаться элитарным. Для «голубых огоньков» есть масса самодеятельных артистов. А для того, чтобы навести порядок на концертных площадках региона, повысить качество развлекательных программ, я предлагаю создать единый региональный художественный совет, в который бы вошли представители филармонии, театра оперетты, городских комитетов по культуре, культорганизаций санаториев.

С Ларисой Гергиевой
— Вы готовы взять на себя организацию такой работы? Это ведь большая ответственность?

— Нет. И дело не в ответственности. В регионе и так говорят, что Бережная все «гребет под себя».

— Вернемся к филармонии, к ее сегодняшнему и завтрашнему дню.


— У нас большие планы, которые требуют больших финансовых вложений. А где их взять? Стараемся заработать сами. Если в позапрошлом году нам удалось провести фестиваль им. Сафонова без убытков, то в прошлом мы уже на нем заработали 270 тысяч рублей при стоимости всего фестиваля 1 млн. 400 тыс. рублей. При том, что Федеральное агентство по культуре на фестиваль не дало нам ни копейки. То есть мы вложили миллион с лишним, окупились и получили прибыль благодаря грамотному планированию. В будущем нужно привести филармонию к достаточно свободному существованию в бизнесе. Такова моя цель. Поэтому все время думаю, как продавать, что продавать, почем. Рокфеллер говорил, что главное в бизнесе — страховка, реклама и охрана. По этому пути я и иду.

— Светлана Владимировна, вы же не бедный человек, так?


— Да, я обеспеченный человек.

— И вопрос хлеба насущного для вас неактуален, сегодня вы больше занимаетесь реализацией своего творческого потенциала. А вот ваших музыкантов вряд ли можно назвать людьми высокого достатка. Ваша планка обеспеченности не мешает восприятию сегодняшних реалий, людских проблем, уровня жизни?


— Давайте по порядку. Основной мой доход — это мои гастрольные концерты. Конечно, я давно не играю за сто долларов, потому что с годами научилась ценить свое мастерство. Теперь я могу позволить себе более разборчиво относиться к гастрольным предложениям, оговаривать гонорары, степень своего комфорта. Все мои программы на хозрасчете, а значит, направлены на экономический результат. Кстати, в трудные 90-е годы мои концерты реально «кормили» филармонию, потому что орган — это практически всегда 100-процентная загрузка зала. И сейчас мои концерты приносят филармонии самую большую прибыль, извините за нескромность. Теперь что касается музыкантов. Средний заработок первых голосов оркестра — десять тысяч рублей. Это неплохая зарплата для нашего региона (для сравнения: второй состав питерской филармонии получает столько же). Плюс дополнительный заработок в филармонии же — камерные ансамбли, антураж, это еще примерно три-четыре тысячи. Плюс полная свобода творчества, все музыканты имеют возможность взять патент и показывать свое искусство на санаторно-курортных площадках, работать в школах, училище. Решаем вопросы гастрольных поездок. У нас не возбраняется зарабатывать деньги. Я ведь понимаю, что когда человек голоден, ему не до творчества.

— Скажите, если выстраивать иерархию жизненных ценностей: здоровье, благополучие близких, творческая реализация, музыка… Какую последовательность вы выстроили?


— Это очень сложный вопрос. Вертикаль не получается, наверное, здесь больше подходит горизонталь. Я не могу исключить ни одного понятия. Все важно, все ценно, все крайне необходимо.

— Сколько у вас детей?


— Двое. Сыну 19-й год, а дочке только семь лет. Я их очень люблю. У сына судьба немного похожа на мою. Он тоже рано покинул дом и поступил в Гаагскую королевскую консерваторию как органист. Но в двенадцать лет, вдали от родных, в чужой стране, с чужим языком — для него это было невыносимо. Понимая, что он находится на грани нервного срыва, мы оформили академический отпуск. Вдобавок обучение, которое должно было быть бесплатным, на самом деле потребовало значительных затрат. А мне тогда это было не по карману. И после каникул назад я его уже не отпустила. Сейчас он учится на четвертом курсе Пятигорского лингвистического университета на факультете государственного управления.

— А дочь?


— Дочь — второклассница. Она поет, танцует, занимается гимнастикой, музыкой. Очень любит учиться, хорошо рисует. Мои дети разные, но я знаю одно: они оба — личности.

— Найдите определение слова «руководитель». Это человек, которого не могут любить подчиненные? Или человек, которому постоянно демонстрируют свою преданность, верность, исполнительность? А может, руководитель, лишь покинув пост, узнает, как к нему на самом деле относились люди?


— Всего понемножку. Я еще в процессе познания этого момента. Обычно руководителя уважают, только если он сильная личность. А сильного человека люди всегда боятся. Однако страх не может быть основополагающим в деле. Мне проще с людьми говорить на одном языке, в этом мне помогают сцена, музыка, моя основная профессия. Руководитель обязан быть стратегом — это должны понимать подчиненные. Поэтому мне нужны в команде тактики. Я намечаю этапы, а как воплощать мои идеи, зависит от окружения, от них я жду предложений, как правило, в письменном виде.

— А вы не боитесь «забронзоветь»? Конечно, три года — это еще не срок, но, тем не менее, маленький налет уже мог появиться.


— А наверняка есть! Но меня спасает сцена, потому что публика может поднять, а может и уронить артиста, и ты уйдешь после выступления под стук собственных каблуков. Что такое вообще профессия артиста? Человек должен выйти и стать лицом к публике. Разве у руководителя не такая же задача? Выйти к людям, завоевать их, сделать своими союзниками. Я должна смотреть в лицо человеку, проблеме, ревизору.

— У вас есть любимый афоризм?

— И не один. Мне очень нравятся слова Станиславского: «Нужно работать таким образом, чтобы трудное стало привычным, привычное — легким, а легкое — радостным».

— Вы получаете удовольствие в роли генерального директора?


— Безусловно, а как же! Хотя… Я вам честно скажу, только в этом качестве освоила кое-какие навыки, к которым раньше не смела прибегать. Например, говорить неприятную правду — для пользы дела, для пользы самого же человека. Он потом, может, даже спасибо скажет, а может быть, никогда не поймет и всю жизнь будет таить обиду. Но ты-то сам знаешь, что был честен перед собой и людьми.

— Скажите, а как оценивает Бережной-старший вашу деятельность?


— В начале моего руководства мы договорились, что он имеет право мне советовать, но решения я буду принимать сама. Чтобы нового человека восприняли, нужно три месяца, а чтобы понять, что он из себя представляет, оценить его способности к руководству, нужно три года. Так что в этом году, в декабре можно будет подводить первые итоги. Все равно «мы». А вы что думаете, я не использую его опыт? Я все время им пользуюсь.

— Возвращаясь к вашей профессии, скажите, сколько у нас в стране органистов?


— Три года назад состоялся съезд органистов, куда прибыло небывалое количество народу: 84 человека. Из них органистов с образованием оказалось 53 человека, остальные числятся органными мастерами или теоретиками. Из 53 человек играют порядка 20, не больше. Это маленький клан, в котором я могу назвать всех поименно: Рубин Абдулин (ректор Казанской консерватории, потрясающий органист, масштабный, крупный музыкант, мой учитель, которому я очень благодарна), Алексей Паршин, Алексей Шмитов, Людмила Голуб, Гарри Гродберг, Лада Лабзина, Даниэль Зарецкий, несколько человек из молодежи.

— Какое место в рейтинге популярности занимаете вы?


— Без ложной скромности скажу, что я вхожу в первую тройку. Это место не я себе указала, это результат востребованности. Еще я являюсь экспертом по органостроению и сейчас экспертирую строящийся в Ханты-Мансийске орган в концертно-театральном комплексе, сотрудничаю с немецкой органостроительной фирмой «Клайс».

— Как вы все успеваете? Ведь говорят, что музыканту, чтобы не терять навыка, необходимо каждый день хотя бы час посидеть за инструментом?


— Возможно, для кого-то скажу крамольную вещь: я не занимаюсь каждый день. И мне кажется, что большому музыканту это не обязательно. В свое время я, наверное, сыграла необходимое количество этюдов, гамм, арпеджио и так далее. То есть «человекочасы были отсижены». Когда садишься за инструмент, главное знать три вещи: что я делаю, чего хочу достичь и как это сделать. У меня есть абсолютно четкая схема работы. Иногда я занимаюсь непосредственно перед концертом порядка четырех часов, иногда целую неделю до концерта по два часа в день, новую программу готовлю иногда месяц, иногда два, по занятости, по возможности играть. В моем сегодняшнем репертуаре одиннадцать программ — это порядка 20 часов музыки.

Гости фестиваля им. Сафонова, музыканты с мировыми именами (справа налево): Денис Мацуев, Светлана Бережная, Борис Андрианов, Марк Шейхет. Август, 2007 год
— Давайте забудем о директоре-менеджере, художественном руководителе и даже музыканте. Давайте поговорим о Светлане Бережной-женщине! О ваших пристрастиях, вкусах, хобби, о косметологах, парикмахерах и прочем.

— Я люблю жизнь, я ею наслаждаюсь и поэтому позволяю себе быть естественной. Вообще я из породы женщин, которые стареют медленно, и надеюсь, что так будет еще очень долго. Однако ухаживать за собой люблю, уделяю этому достаточно внимания. И в парикмахерской проведу нужное количество времени и к косметологу пойду. Очень люблю украшения, драгоценности. Ужасно переживаю, если вижу человека в таком же наряде, как у меня. Больше его не надену. Мне нужен эксклюзив.

— Вы много времени проводите на кухне?

— О, я обожаю готовить! Правда, времени на это катастрофически не хватает. А вообще для меня красиво накрыть стол — удовольствие. Люблю, когда за ним много гостей, когда с удовольствием едят.

— Наверное, в вас говорят бабушкины армянские корни?


— Армянином был мой дед. А бабушка, войдя в армянскую семью, изучила культуру, чистый литературный язык. Была умнейшей женщиной, очень интеллигентным человеком. Много читала, знала несколько языков, замечательно танцевала, играла на рояле. Родила четверых детей и еще воспитывала троих своих племянников. Когда все переженились, появились дети, дом стал очень большой, за стол садилось 22 человека три раза в день. И ей это нравилось, она с удовольствием готовила, причем часто по старинной французской рецептурной книге. Кулинарные способности у всех нас именно от нее. Мы никогда не держали никакого хозяйства, только красивый сад, розарий. И еще были собаки, кошки. К сожалению, бабушка была очень больным человеком и рано ушла из жизни, в 64 года.

— Одно время считалось, что органист — мужская профессия.


— Да, было такое. Но я поняла одно: главное — иметь стержень в характере. Чтобы на сцене позволить себе оставаться женщиной, тоже требуется мужество. Как только я перестала кому-то что-то доказывать и позволила себе быть просто женщиной, наверное, проступила истина, проступила суть моего внутреннего, действительно очень сильного «я».

— Светлана Владимировна, вот вы говорите: «сильная женщина». Но трудно быть все время в центре внимания, под прицелом множества глаз, отвечать за огромный коллектив. Вы позволяете себе быть слабой, ошибаться? Позволяете себе капризы, гнев?


— В основном, дома. Признаю, что у мужчины, который находится рядом со мной, колоссальное терпение. За многое я ему благодарна. Он, человек с большим чувством юмора, и меня научил открыто, откровенно, честно смеяться над какими-то моими недостатками или промахами. Благодаря ему я перестала обижаться на многие вещи.

— Вы давно вместе?


— Пять лет. Удивительно, в детстве мы жили на соседних улицах, общались с одними и теми же людьми и никогда не встречались. Так получилось.

— Скажите, Кисловодск изменился в последние годы?


— Кисловодску не повезло во многом. Я много езжу, наблюдаю, сравниваю. Хочется большей комфортности, красоты, более высокого уровня культуры жизни. Хочется, чтобы люди бережнее относились к тому, что им досталось от предков. В наш красивый, исторический, неповторимый город нужно привносить цивилизацию, но делать это очень осторожно, бережно, используя европейский опыт. Нельзя рубить сплеча. Я душой болею за город. Я здесь родилась, выросла, сюда возвращаюсь с гастролей. Это моя родина. Причем ловлю себя на мысли, что иногда не понимаю, что для меня важнее: мой дом или филармония. Когда я говорю, что это «моя» организация, на меня смотрят как на собственницу. Но мне кажется, что ко многому так надо относиться — мой город, моя страна.

— Светлана Владимировна, спасибо вам за откровенную беседу.


— Знаете, я очень боюсь, что получаюсь слишком белой и пушистой. Впрочем, немногие этому поверят. Народ говорит, что я стала генеральным директором исключительно из-за фамилии, что это было предрешено рождением. В таких случаях отшучиваюсь: береженого Бог бережет, а Бережную особенно…

И еще. Сегодня я возглавляю филармонию, работаю, стараюсь выполнить свой долг перед коллективом, культурой, страной. Завтра мне скажут: «Спасибо, до свидания», и я займусь только тем, чем меня одарил Господь — музыкой.

Зоя Выхристюк
Елена Куджева


www.blago-mh.ru

Поделиться vkfbt@g+ljpermalink

© 2015–2017 Минкульт.инфо. minkult.info@mail.ru